Дипломная работа

29 января , 2017

Познакомились они в «Поплавке» — ресторанчике, где вечно собирались охотники и рыбаки. Договорились моментально. Мой сосед и наставник— машинист Степан Петрович, хотя и был человеком рассудительным, но обладал слабостью — благоговел перед учеными людьми. А здесь это оказалось как раз кстати.

Назавтра Петрович долго мялся и лишь к полудню, собравшись с духом, решительно заявил: «В общем дело такое: втроем поедем»,— после чего с преувеличенным вниманием занялся принадлежностями охотничьего путешествия: котелком, сковородкой, консервами, какими-то пустыми банками. Я уже знал, что вчера они были вместе, поэтому особенно не удивился, а только опустил кисть, которой просмаливал лодку, и задумался.

Сулимов — доцент смежного факультета. С его именем связывалась не то остроумная игра слов, не то — ехидная шутка. Я старался вспомнить, но кроме начала «Он любит говорить: откровенно говоря» ничего не припоминалось. Известно — он географ-природовед и будет у нас консультировать дипломные работы. Моя же тема: «Воздействие человека на природу». Ну что ж, познакомимся поближе. Ей богу, Петрович, сам того не ожидая, сделал хороший подарок.

…«Ангара» подошла к Чивыркуйскому заливу и бросила якорь у входного маяка. Выгрузка была короткой — развернули шлюпбалки и лодчонка наша коснулась воды. Затем гудок разбился о прибрежные скалы и потух высоко у заснеженных гольцов. Частыми вздохами заработала якорная лебедка, якорь, весь в зеленых космах водорослей, вынырнул из воды. Судно пошло на север.

Застучал наш мотор — мы направились к островам, разбросанным в глубине залива. Позади остался маяк и обитатели его, вышедшие поглядеть на выгрузку. Петрович было заикнулся, чтобы пристать к берегу, поприветствовать аборигенов, но доцент сказал:

  • Откровенно говоря, ну их! Давайте уж природой наслаждаться. Подумаешь, невидаль — люди.

Андрей Феоктистыч даже и в простом охотничьем костюме выглядит солидно: грива седых волос, аккуратная щеточка усов над властным изгибом рта и румянец с намечающейся синью склеротических прожилок. Жесты у него широкие, округлые и говорит он красивым баритоном, как диктор москвв-ского радио.

Петрович рулит, я держу в руках фотоаппарат, доцент сидит впереди, сжимая «Зауэр».

Тепло. От Байкала, холодноватого и летом, залив отгорожен гористым полуостровом, с другой стороны громоздится еще более высокий Баргузинский хребет. Много солнца, лучи пронизывают воду и упираются в дно, всегда немножко таинственное: заросли роголистника там окутаны ряской,— все это в мерцающем подводном свете выглядит фантастически, и лодка, кажется, скользит над затонувшим буреломом, затянутым зеленым моховым ковром.

Сейчас эти воды пустынны. Рыбаки вслед за омулем, любителем прохлады, ушли на север. Лишь моторка наша выписывает зигзаги от бухты к бухте, от острова к острову.

Птицы — невероятное количество. Чайки белыми хлопьями висят над островами, угольно-черные бакланы прочерчивают небо, а в бинокль нам дважды посчастливилось увидеть лебедей.

Утки подпускают вплотную, и жестоко расплачиваются за доверчивость: первые дни лодка окутывалась пороховым дымом, как трудцатипушечный фрегат. Но легкая охота наскучила, я взялся за фотографию, а Петрович просто любовался природой.

Лишь Андрей Феоктистыч палил безудержно, его «Зауэр» двенадцатого калибра грохотал, как гром, и гулкое эхо металось по заливу. Стрелок он был изумительный: нырка, чернеющего в полусотне метров от лодки, доцент спокойно клал, не целясь, и тут же из второго ствола снимал влет серебристую чайку. Вечерами, глядя на кроваво-красную полоску потухающей зари, Андрей Феоктистыч мечтательно повторял:—Откровенно говоря, природа хороша в стремительности. Такая, чтобы полет утки обрывался выстрелом, входил бы в душу сгустком! бодрости.

Возможно это было и так. По-своему каждый понимает красоту, но мне начинало казаться, что в дипломной работе, мы, по-видимому, будем спорить.

Костер охотников

Петрович возился у костра, похлебка начинала издавать вкусные ароматы и Петрович уже доставал заветную фляжечку; я обычно отказывался, и старички особенно не принуждали:

  • Самим больше останется,— посмеивался Андрей Феоктистыч.

Выпив, доцент пускался в длинные рассуждения, смысл коих сводился к тому, что «Откровенно говоря, природа — щедрая кладовая, человек — хозяин, господин и наслаждаться должен в полную меру чувств». Потом, точно спохватившись, он говорил:

«Земля — народнохозяйственное достояние, мы строим коммунизм, природа — эстетический рычаг».

Петрович соглашался: «Природа, она, конечно, богатая, но пакостить в ней — грех». Спорили подолгу. Сквозь дремоту я слышал уверенный баритон доцента и глуховатую хрипотцу старого машиниста.

Сегодня штормит. Короткая злая волна грызет каменистый пляж. Темно-синий залив полощется в рамке зеленых берегов. Над заливом — яркое солнце и белые облака. Утки попрятались. Отстаиваемся в затишье за мысом. Сулимов бесцельно бродит по берегу. Настроение у него плохое — жалуется на печень, делает въедливые замечания.
Петрович снял куртку; в тельняшке он похож на старого боцмана. Любуюсь могучим заслоном груди и сильными жилистыми руками. Он занят — чинит весло. Говорим о Сулимове: благо он отошел далеко. Петрович, хотя по-прежнему об учености мнения высокого, но по отношению к доценту более сдержан «дело в общем такое, пес ее разберет эрудицию-то».

Потом Петрович умолкает, веслом достает бабочку, беспомощно трепещущую на воде, кладет на ладонь, дожидается пока обсохнет. Отпускает — долго провожает глазами ее неуверенный полет.

Затрещали кусты — показался доцент. Он сообщил, что волна за мысом стала затихать. Мы пошли в бухту Лебединую.

Когда долго не видишься с людьми, радуешься каждому встречному. У нашего костра сегодня двое: маячник с входного маяка и его внучонок, те самые аборигены, которых мы видели в первый день. Охотники вышли «погонять» медведей. Петрович священнодействует над чаем способом, впрочем, довольно известным — пол-осьмушки — на стакан — и угощает охотников.

Один из гостей — старик. Но старик деятелен: расспрашивает о моторе, сулимовском «зауэре» и качает головой при виде хозяйства Петровича: вместо всех этих мешочков, скляночек, баночек, можно обойтись котелком, сухарями, да чаем, остальное все, кроме сахара, даст тайга. Внук — лет на семьдесят помоложе, но старается выглядеть солидным, хотя — нелегко: виноваты мои бинокль и фотоаппарат. Прежде всего мальчишка выясняет, какой бинокль: морской или артиллерийский, трофейный или отечественный, а затем благоговейно рассматривает «ФЭД».

Попозднее охотники пойдут по берегу: ночью медведи подходят к воде. Вглядываюсь в лица охотников, пытаясь обнаружить волнение, но лицо старика изрезано сеткой морщин и непроницаемо, а мальчишка пленен оптикой и про охоту, верно, позабыл.

  • Медведь по натуре своей добродушен и охота на него не составляет особенных трудностей,— рассказывает о тонкостях медвежьих повадок доцент.

Старик попыхивает трубкой и в такт гладкому повествованию кивает. Потом делает глубокую затяжку и неожиданно приглашает Сулимова с собой. Доцент немного растерянно благодарит, ссылаясь на мозоли. Разговор о медведях обрывается. Я представляю как «стремительный бег медведя входит в душу сгустком бодрости» и, не сдержавшись, хохочу.

Солнце коснулось изломанного гребня гор, дальние отроги засинели. Облака над заливом освети-
лись снизу, края их порозовели и сгустились тени к середине: точно грозовая туча наливалась тяжелым свинцом.

Вот крыло тени перечеркнуло залив, а туманы, залегшие по крутым ущельям еще с обеда, обняло сонное спокойствие. Огонь костра стал ярок у входа залива, ритмично замигал автоматический маяк, наступили сумерки.

В дальнем конце бухты серебряными голосами прокричали лебеди. Старик прислушался, проговорил:

  • Услышишь — душа теплеет, увидишь — глаз не отведешь. Осторожная птица, а иной раз подпустит — хоть руками бери. Глаза умные, того и гляди по-человечьи заговорит.

Петрович задумчиво вслушивается в мелодичные клики лебедей, и лицо его в отблесках костра тоже теплеет. Старик набивает трубку, берет яркий уголек. За костром уже непроницаемая темнота. Он ласково будит сладко задремавшего мальчугана и вскинув ружья, гости бесшумно уходят.

Мы отплывали утром. Пепел костра серел на берегу. Ночные облака неохотно уступали солнцу, но кое-где в облаках уже плавились сияющие прогалины— поток лучей настойчиво пробивался вниз. На хребте пронзительно синело снежное покрывало, а ниже по ущельям бродили ночные туманы.

Наконец, дымный луч прорвался к воде и осветил вчерашнюю пару лебедей. Они, ослепительно белые, очень красивы — старый медвежатник был прав. А восхищенный Сулимов даже проговорил:

  • Эх, жизнь. Хороша. Умрешь — все останется.

Мне хотелось поближе рассмотреть и сфотографировать птиц, я кивнул Петровичу — лодка пошла на лебедей. Аппарат лежал под ружьем, я поднял ружье…

Затем произошло неожиданное и дикое. В глазах доцента блеснул ревнивый огонек, он вскинул «зауэр» и, не целясь, выстрелил!

Он был отличный стрелок. Лебединая голова упала и, разбрызгивая воду и кровь, большое тело забилось в агонии.

Растерявшийся Петрович дал полный газ. Мотор угрожающе взревел — лодка рванулась в сторону.

Я двинулся к Сулимову. Ужас отразился в его глазах, а властный рот исказила кривая растерянная улыбка. Петрович опомнился — обхватил меня сзади.

Наступило тягостное молчание. Негромко стучал мотор и, роняя печальные серебряные звуки, цад нами кружился второй лебедь. Солнце так и не показалось и хмурые облака поползли с гор.

Сулимов обмяк, точно из него вынули какой-то стержень. Он пробовал заговорить с Петровичем — тот холодно молчал.

Показался маяк.

  • «Ангара» завтра пойдет назад. Высадите меня,— решительно попросил я Петровича.

Он начал как всегда длинно:

  • В общем дело такое. Ты сынок оставайся. Высадим этого…— и, указав на доцента, Петрович брезгливо поморщился.

Тогда я и вспомнил полностью факультетскую характеристику Сулимова: «Говорит «откровенно говоря» и постоянно врет».

Консультировать мою дипломную работу Сулимову не пришлось, ссылаясь на болезнь, он попросил освободить его от этой обязанности.

П. Новокшонов


Добавить комментарий

 

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.