Дорога в даль

16 марта , 2017

Возвращаясь с охоты, мы ожидали поезда на одной из маленьких степных станций.

В воздухе была разлита та особенная розовая прозрачность, которая длится всего несколько минут, предшествующих августовским сумеркам. Солнце огромное, тускло-красное» медленно, будто нехотя, опускалось к поблескивающей вдали широкой реке. Коснись оно воды — и река, казалось, зашипит, забурлит, оденется клубами пара.

Стаи ласточек, с резким писком проносившиеся над самым полотном железной дороги, теперь куда-то исчезли, точно затаились, не желая нарушить этой совершенной предвечерней тишины. Даже неумолчные, вечно гудящие телеграфные столбы, и те, зачарованные теплой лаской последнего золотого луча, стояли безмолвные.

Дорога в даль

Но тишина эта длилась недолго. Хлопнула станционная дверь, и на низкую деревянную платформу вышел начальник станции. На голове его ярко краснела новая форменная фуражка — верный признак того, что маленькая станция ожидала с поездом важных пассажиров. Обычно же начальник станции выходил в выгоревшей старой фуражке, помятой временем и жесткими деревянными ручками дежурного дивана.

Проходя мимо нас, начальник станции не остановился, как всегда, посмотреть тяжелых казарок, прикинуть на ладони особо приглянувшегося ему селезня. Не спросил он нас — где, у какого озера мы охотились, а лишь замедлил шаг и, как старым знакомым, торжественно и немного таинственно заявил:

  • Эшелон идет. С новоселами. На целину.

Далеко за поворотом полотна послышался паровозный гудок, показался дым поезда. За цельнометаллическими вагонами тянулся, погромыхивая на стыках, длинный хвост теплушек. Вскоре весь состав, замедляя ход, подошел к низенькому перрону.

Из классных вагонов высыпала молодежь. Взявшись за руки, девушки с задорной песней двинулись по платформе — веселые, нарядившиеся словно на праздник. Из раздвинутых настежь дверей теплушек, спустив на землю прицепные лесенки, степенно сошли на перрон пожилые колхозники и колхозницы. Некоторые из них с чайниками и ведрами устремились к будке с синей надписью «кипяток». Но, столпившись у крана, они не торопились, не толкались, как это обычно бывает, а, наоборот, помогали друг другу наливать обжигающую, дымящуюся паром воду. Было заметно, что за долгую дорогу будущие новоселы успели узнать, привыкнуть друг к другу. И весь эшелон казался одной огромной и дружной семьей.

Местные жители пришли проводить прибывший поезд. Они перебрасывались с приехавшими шутками, угощали их холодным молоком и теплыми шаньгами, поглядывали на плакаты и лозунги, украшавшие вагоны и паровоз.

А поезд действительно выглядел нарядно. Каждый вагон точно старался перещеголять соседа. С крыш классных зеленых вагонов, отороченных серебряными полосами, свешивались темно-зеленые еловые гирлянды. Через большие квадратные окна смотрели возбужденные и уже успевшие посмуглеть молодые лица. На стенах теплушек пестрели цветные плакаты и кумачовые полотна, а в каждую скобочку были заткнуты либо алый флажок, либо светло-зеленая молодая березка. Даже паровоз был украшен цветами и зеленью. Цветы и листья поблекли, оббились встречными ветрами, но разве это было существенно? Важен был символ: локомотив вел за собой людей вперед, в лазоревые дали, в новую, трудовую, мирную жизнь. На остановившейся прямо против нас теплушке белыми буквами по красному полю было выведено: «Мы едем на новые земли».

  • Держи, держи его, Васютка! — послышался крик, и из вагона, взъерошив шерстку, выпрыгнул полосатый котенок.

Он прошмыгнул меж людских ног на перроне, нос к носу налетел на нашего рыжего Фавна, осел на все четыре лапы, зашипел и, распушив хвост, стремглав бросился к ближней акации. Поднявшись с разбега метра на два по стволу, котенок остановился, когтистыми, широко растопыренными лапками держась за дерево. Убедившись, что огромная рыжая собака его не преследует, а лишь облизывается и перебирает, повизгивая, передними лапами, котенок постепенно успокоился, опустил шерстку и замяукал жалобно и просяще: спуститься с дерева вниз, к собаке, было, конечно, ужасно страшно. Тут его и выручил из беды белоголовый Васютка. К нам подошел широкоплечий чернобородый крестьянин. Внимательно оглядев наши трофеи — тетеревов, гусей и уток,— он вынул шелковый кисет и не торопясь стал скручивать козью ножку.

  • Благодатные места! — заговорил он, присаживаясь рядом с нами на бревно.— Можно, вроде, и побольше бы настрелять.
  • Мы не заготовители, отец. С нас и этого хватит.—В голосе моего спутника по охоте зазвенела обида.— А настрелять, действительно, много можно, хоть целый воз. Вон казара то маячит! — И приятель не глядя кивнул головой в сторону реки.

Чернобородый долго всматривался из-под ладони в широкое степное раздолье. Там, в пойме, словно осколки стекла, блестели небольшие озера. Дальние из них казались оранжевыми, как небо у горизонта, ближние же голубели, окаймленные широкими и уже блекнущими зарослями камышей- И то над одним, то над другим озером, если присмотреться, что-то стелилось, перемещалось, меняло очертания. Будто облачка мошкары толклись в ласковом солнечном луче, обещая завтра такой же прозрачный и золотой осенний денек.

  • Неужто казарка? — охнул чернобородый.— Ведь тучи ее там!
  • Да отец, она самая. Поднялась с воды. На поля кормиться летит.
  • Это что же,— новосел встревоженно вгляделся в наши лица.— Так значит копай скрадок, садись в него и жди налетающие стаи? Да так, братцы, всю птицу извести недолго!
  • Вот то-то и оно, батя! — улыбнулся мой приятель.— Все от человека зависит.
  • Люди, конечно, разные есть,— вздохнул крестьянин.— Ежели с толком да оглядкой бить — дичи не только не поубавится, а год от году прибывать станет… Всяк урожай умеючи собирать надо.
  • Верно говоришь, отец,— поддакнул товарищ.— Начинают это понимать новоселы. Сперва, было, навалились, а потом опамятовались: свое, дескать, богатство рушим… А ты, дядя, издалека?
  • Тамбовские мы. Переселенцы. Я вот плотничаю. А зимой — с капканами да ружьем по лесу — Рыбак рыбака видит издалека, вот и подошел.
  • Новые земли обживать, значит?
  • Выходит, что так. В Кемеровскую: там, поди, целина только И осталась.

Раздался звонок. Начальник станции ударял в медный колокол, предупреждая пассажиров о скором отправлении поезда. Но наш новый знакомый не торопился.

  • Успею еще,— проговорил он, раздавив сапогом докуренную самокрутку.— Ружье тоже везу. Может зимой бригаду охотницкую организую. Зверя много, говорят, в предгорьях — и медведи, и лисы, и соболи встречаются. Есть и глухарь и рябок.

Глаза охотника блестели. Он мысленно предвкушал богатую, разнообразную охоту.

Раздался второй предупреждающий звонок. Охотник неторопливо поднялся — громоздкий, широкий — и, как старым знакомым, пожал нам руки.

  • Пока своих не отстроим — сборные домишки либо палатки нам дают. Не знаю, как жить в них буду: заденешь плечом — не развалились
    бы невзначай… А дроф тут наверно не осталось? Ведь не степь это уже, а окиан-поле хлебное! Куда степной птице деваться-то?

Ожидая ответа, он задержал в своей широкой ладони руку товарища.

  • Дрофе, конечно, туговато приходится. Ей кое-где межи оставлять стали, чтобы не перевелась. Зато гусям да уткам на жнивье — раздолье: хоть и комбайн, а нет-нет, да и обронит зернышко либо колос… Тетерева вроде как больше становится. А колхоз здесь один постановление вынес: серых куропаток на свои земли выпустить. Заказ на сто птиц в центр послал.
  • Дельный, стало быть, председатель в колхозе!— довольно подмигнул нам глазом чернобородый.

Мы смотрели, как он степенно поднялся в свою теплушку и, погрозив пальцем белоголовому Васютке, втянул за собой легкую лесенку. Раздался звонок. Резко заверещал свисток главного, басисто и протяжно откликнулся огромный и нарядный паровоз. Но прежде чем тронулся состав и застрекотали колеса, охотник еще раз высунулся из вагона и, покрывая шум, прокричал:

  • Берегите птицу-то! Чтоб изо всех самым богатым край наш был, Сибирь-матушка!

В. Михайлов. «Охота и охотничье хозяйство», 1957, №3.


Добавить комментарий

 

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.