В лесах Сибири

13 апреля , 2017

Ранняя песня

Первым в нашей Сибирской тайге просыпается глухарь — самая крупная лесная птица. И в весеннюю пору он раньше всех начинает свои удивительные песни.

Я ночевал у костра. Проснулся перед рассветом. Небо было густо-синее, и звезды казались ярче и крупнее, чем обычно.

Сосны выглядели черными и стояли неподвижно, напоминая мрачные стены.

Глухарь фото

Вдали тяжело вздыхал паровоз на крутом подъеме. Когда он увел поезд на станцию и замер там, стало на редкость тихо. Если бы упала хвоинка, и то было бы слышно. Чудесное утро! Лучшей погоды для охоты на глухарей и желать нельзя.

Погасив костер, я двинулся в ту сторону, где по утрам глухари собирались на свой весенний ток. Вчера был дождик, они токовали плохо, лениво, и я спугнул одного с дерева. Ведь глухарь едва ли ни самая чуткая птица в наших лесах. Вчера же я видел одного пешего токовика. Он был крупнее гуся. И красавец, каких мало! Крылья и спина черные с коричневым отливом, будто выкованные из добротного металла. Грудь зеленая, как драгоценный камень малахит. А брови, широкие, полуовальные, гуще и ярче самой яркой утренней зари. Глухарь шел, подняв хвост, похожий на большой веер, и растопырив крылья. Крепкие перья шуршали, разрезая заросли брусничника. Залюбовавшись, этой редкостной птицей, я забыл о ружье. А когда спохватился, глухарь уже был вне выстрела.

Осторожно переставляю ноги — боюсь как бы не хрустнула сухая ветка, и без того шорох шагов далеко разносится по сонному лесу. То и дело останавливаюсь и, приподняв шапку, замираю. Только бы услышать птичью песню, тогда можно продвигаться смелее: во время пения глухарь ничего не слышит. Потому и дали ему такое имя.

Но тишина кажется вечной, словно нет в этом лесу такой силы, которая могла бы поколебать ее.

Вот слегка посветлело небо над головой, погасли звезды, а в лесу — все то же безмолвие. Неужели в такое чудесное утро глухари не будут токовать? Ведь май для них — самая веселая пора: весенние игры. Обычно птицы не пропускают ни одной зари.

Вдруг мне показалось, что где-то далеко-далеко упала с дерева в лужицу, покрытую тонкой ледяной корочкой, капля воды. Я затаил дыхание. Звук повторился. Откуда он доносится? Кажется слева?… Делаю несколько шагов и снова останавливаюсь.

Теперь слышно:

— Тук-тук-тук, тук-тук-тук…

Это пощелкивает глухарь.

В перерывы он тоже затаивает дыхание и слушает. Тишина. Не слышно ничего подозрительного. И осторожная птица осмеливается спеть первую песню до конца:

— Тук-тук-тук, тук-тук-тук. Тики-тики-тики — Ши-ши-ши-ш-ш…

Конец песни странный. Будто где-то далеко точат кинжал о кинжал.

Закончив песню, глухарь опять замолчал. Это он снова прислушивается ко всему окружающему.

Лес молчит, и птица, осмелев, повторяет песню энергичнее и громче прежнего.

Когда доносятся звуки скрещенных кинжалов, как бы потираемых один о другой, я делаю три широких прыжка. И тут уже ничего не разбираю. Пусть шелестит брусничник, пусть звенит и дробится ледок на лужах, пусть трещит валежник — ничто не страшно: во время последнего колена песни даже звук выстрела не потревожит птицы.

Но после третьего прыжка — замирай как столб и жди новой песни.

Вот так под песню я и прыгал. Все вперед и вперед. Все слышнее пощелкивание, яснее скрип кинжальной стали. И перерывы между песнями все короче и короче.

Где-то справа подает голос второй токовик. Не ближе ли он? Но я продолжаю прыгать к первому, которого мне уже хочется назвать своим.

Впереди раздается выстрел, с треском и звоном, словно неожиданный ветер захлопнул стеклянную дверь, да с такой силой, что посыпались разбитые стекла. И в тот же миг затрещали ветки дерева, зашелестела хвоя, зашумели крылья, рассекая воздух… Это улетел глухарь, тот, что пел справа от меня. А первый, мой? Больше не подает голоса. Может, он тоже улетел?.. Я стою на одной ноге, вторая во время неудачного прыжка задела за валежину и повисла над какой-то ямкой. Жду. Секунды кажутся минутами.

Мертвая тишина. Неужели конец тока? Опять неудачное утро.

На опушке леса, где большие увалы, свистит сурок:

— Квик! Квик!

Будто на своем языке объявляет:

— Я встал! Я встал!

Черт его дернул проснуться так рано! Из-за его крика можно не услышать песни глухаря даже у себя над головой.

Небо еще больше посветлело. По вершинам бора побежал ветерок, словно пересчитывая деревья. Лес вздохнул и зашумел.

«Теперь все пропало!» — думаю я. Но все-таки стою по-прежнему на одной ноге. Она занемела. Меня уже покачивает. Вот-вот упаду. Продержаться бы еще минуту…

Ветерок умчался. Лес снова замер. И сурок замолчал, наверно вернулся в свою нору досматривать звериные сны.

В рассветной тишине ток возобновился. Опять запел мой глухарь. Я сделал очередные три прыжка. Остановился. Он где-то на ближних соснах. Наверно уже можно стрелять. Только бы разглядеть. А для этого надо дождаться новой песни.

Проснулась одна из заступниц глухаря —маленькая пичужка и закричала пронзительно звонко:

— Пить! Пить!

Да пей ты, негодница, сколько твоей душе угодно. Заливай свою глотку. Ведь кругом — лужи. А тебе хватит капельки с одного брусничного листа.

Но пичужка продолжала плаксиво требовать:

— Пить!

Разбудила своих сестер, и они тоже заныли.

Дятел ударил клювом о сухую вершину, словно выстукивая пичугам телеграммы:

— Вода внизу. Вода внизу.

Ворона пролетела у меня над головой, наверно заметила мой беловатый брезентовый плащ и всполошила весь лес:
— Караул! Караул!

Глухарь не послушался вороны — изредка пощелкивал. Но точил ли он свои кинжалы — мне не было слышно. Все заглушал птичий гомон.

На фоне светлого неба четко вырисовывались вершинки сосен. Я осматривал сук за суком.

Вон что-то вздрагивает. Между веток пятно темнее хвои…

О-о, так ведь это клинышек глухариной бородки! Птица поет, вскинув голову, и бородка у нее вздрагивает.

Не ошибка ли?

Кажется, нет. Вот, как будто виднеется хвост.

Да, это глухарь!

Снова задрожала бородка, и я вскинул ружье. Слабый стук. Осечка! Подвел капсюль.

Той порой бородка исчезла.

Я стою с поднятым ружьем и жду.

В том же просвете задрожали перышки.

Стреляю из второго ствола. Если промахнусь — во время песни глухарь не разберется. Можно будет перезарядить ружье…

Рассеивается дымок. Я вижу — колышутся ветки. Тяжелый ком ударяется о землю. Есть добыча!

Может, еще послушать — не поет ли где?

Но ворона кричит на всю округу. Просыпаются все птицы и наперебой спрашивают:

— Что случилось? Что случилось?

Свистят, звенят, заливаются пташки.

Если бы глухарь пел в десять раз громче, то и при этом его не было бы слышно. Его пора — первые, едва ощутимые проблески рассвета. А сейчас уже день. Пусть резвятся другие птицы. Не будем мешать им.

На тяге

В глубине леса — две просеки. Одна идет с востока на запад, другая — с юга на север. Там, где они скрещиваются, растет мелкий березняк и осинник. Местами — небольшие ложбинки. Сейчас они, как блюдечки, до краев полны прозрачной снеговой водой.

В сосновом бору все еще белеют дряблые сугробы. Оттуда струятся маленькие ручейки. Их срок кончается и они робко бормочут, словно боятся нарушить вечернюю тишину.

Еще недавно дул ветер. За день он устал и сейчас свалился куда-то на покой. Для многих птиц тоже наступает пора отдыха и сна. Но есть такие, для которых начинается пора весенних

игр. Мы с ружьями в руках ждем, когда появятся те птицы, чей праздник совпадает с вечерними сумерками.

Ни одна ветка не шелохнется. Деревья замерли, будто и они прислушиваются. Очаровательное время! Лучшие часы апрельских дней, когда все дышит свежестью и прохладой.

Мой друг, старый опытный охотник, стоит на углу лесного квартала. Я — на просеке, неподалеку от него. Ждем. Смотрим вверх. Солнце словно сказочная Жар-птица плавно опустилось в лесную чащу на ночной отдых. Погасли и потемнели на закате вершины высоких сосен. Отгорела малиновая заря, и небо из светло-голубого постепенно превращалось в синее. Звезды, моргая, посматривали на наш зачарованный лес.

Нигде ни звука. Что же это такое? Неужели еще не прилетели? А может они здесь совсем не бывали?…

Запахло дымком. Я взглянут на угол лесного квартала. Там светился костерок. Его развел мой друг. Наверно, он отчаялся ждать пролета птиц и решил погреться у огня. Но не рано ли? Ведь можно отпугнуть.

Бегу к нему. Он улыбается:

— На огонь еще лучше полетят…
— Правда?! Вот забавные! .

И в это время послышался нежный посвист, будто кто-то заиграл на тоненысой-тоненькой дудочке. Мы не успели вскинуть ружье. Мелькнула птица и, поворачивая на другую просеку, скрылась за вершиной березы.

— Эх, растяпы мы оба! — выругался приятель.— Проморгали!.. А тяга, как в прошлом году, началась без двадцати минут десять. Ручаюсь! Взгляни на часы.

Но до часов ли тут? По той же воздушной тропе вдоль просеки, над самыми вершинами берез летела вторая птица. О ней мы узнали по тому же нежному посвисту, перемежавшемуся тихим, как бы вкрадчивым разговором:

— Хор, хор, хор…

На фоне спокойного неба вырисовывались округлые крылья, казавшиеся черными, небольшой хвостик и длинный нос. Птица взмахивала крыльями неровно, то быстрее, то тише, слегка снижаясь над лесом, будто купаясь в воздухе. А ее настигала вторая, тоже посвистывала и подтверждала:

— Хор, хор, хор…

Издалека спешила третья. Так они и тянули друг за другом.

— «Да, хорошо! — мысленно соглашался я.— Хорошая весна! Хороший птичий праздник!»

И не хотелось нарушать этот праздник. Так бы стоять дотемна, слушать разговор веселых птиц и любоваться их хороводами.

Но вот прогремели выстрелы моего друга, заядлого охотника. Сквозь дымок я увидел: птица падает в густой осинник.

— Есть один!

Мы бежим туда. Бурый лист на земле теперь выглядит черным, и мы с трудом находим птицу. Она лежит на спине, одно перебитое крыло торчит вверх перьями, словно тянется к небу.

Приятель подымает птицу, покачивает на ладони и говорит:

— Вот он — вальдшнеп!.. Доказательство!..

Вальдшнеп

Бывалый охотник продолжает горячий спор (он вел его не раз) с недругами нашего края, будто они присутствуют здесь:

— Насочиняли небылиц!.. В Сибири даже вальдшнепов нет»… А это что?..— Он передает мне мертвую птицу.— Смотри. Любуйся.

Мы возвращаемся к костру.

— И тяга здесь не хуже, чем в Псковской области! — восторгается старик.— Надо только знать место и время…

При свете костра я рассматриваю вальдшнепа. Он темноватый. Есть перышки, похожие па прошлогодние листья осины, и есть почернее. Маленькая точеная головка. Прямой длинный клюв. Действительно, красавец! Это скромный, но в то же время едва ли ни самый обаятельный из всех куликов, что гнездуют в наших лесах и на лугах.

Стемнело. Уже не видно мушки на ружье. А над просекой все летят и летят друг за другом вальдшнепы.

Летят, перекликаются посвистом и разговаривают:

— Хор, хор, хор…

И не хочется уходить из лесу- Хорошо в нем. Хорошо!

А. Коптелов. «Охота и охотничье хозяйство». 1957, №4.


Добавить комментарий

 

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.