В тайге

10 июня , 2017

Девственная тайга залегла на сотни верст в бассейнах рек Кондомы и Мрассы Кузнецкого и части Бийского районов.

Мерно ступают кони по узкой тропе.

Уже третий день идет наш маленький караван, состоящий кроме меня из проводника с двумя вьючными лошадьми.

Мы продвигаемся на противоположный край нашей обширной разведочной площади от Спасской резиденции на реке Кондоме до реки Лебедя для обследования ее и системы речек, в нее впадающих.

Безлюдье. За три дня пути только два раза встретили мы трех алтайцев, едущих по своим делам. Тропа^едва намечается, и буйная растительность тайги скрывает от глаз перспективу. Зонтичные растения, почти вровень с верховым, стеной встают по сторонам, местами труден путь: то мешают упавшие стволы умерших гигантов кедров, сваленных бурей поперек тропы, то вязнут на крутом подъеме копыта привычных коней, то зацепятся мягкие вьюки на повороте тропы за дерево. Тихо вокруг необычайно… Какая-то особенная, мертвая тишина встречает путника, впервые попавшего в тайгу. И только попривыкши, начнет улавливать ухо чуть слышные голоса тайги: свист рябчика вдали, стук дятла, шорох белки на ближайшем кедре; но звуки, как будто заглушенные громадой леса, редки и не громки.

тайга

Отчетливо раздается только звон ботал больших колокольцев, привязанных на шее вьючных. Эти боталы необходимы, чтобы легче было найти стреноженного коня, отпущенного на ночь в густые таежные травы.

Проводник Федор Почепнев, высокий и рябой охотник-промышленник, хорошо знающий тайгу и владеющий языком местных алтайцев, едет впереди, держа в поводу вьючных.

Он мне нравится своей серьезной деловитостью. находчивостью, открытым веселым характером и свободным обращением.
Правда, Федор не прочь при случае загулять, и неодолимым соблазном служит для него крепкое медовое пиво гостеприимных таежных пасечников.

Хорошо думается под однообразный звон ботал. Но зевать не приходится: то вдруг прыгнет конь через сваленный ствол, то зацепит неожиданно низко склонившаяся ветка кедра. Верная бескурковая за плечами с пулей Вицлебена в левом стволе: с «хозяином тайги» — медведем — встречи нередки на таежных тропах.

Мой неизменный спутник в моих скитаниях, ирландец Джой, бежит сзади, изредка заходя на полянки и разбираясь в соблазнительных запахах и утренних набродах глухариных выводков. Много верст сделал он со мной по тайге и приучился не растрачивать зря сил в бешеном поиске, как делал это в начале наших путешествий.

Августовское солнце уже склоняется за вершины кедров и сосен, чувствую усталость от шестичасового пребывания в седле.

— Что, Михайлыч, пора, однако, привал делать — ишь место подходящее,— оборачивается Почепнев, как будто угадывая мои мысли.
Место действительно чудесное: небольшая полянка, окаймленная с трех сторон стеной леса и омываемая с четвертой прозрачной говорливой горной реченькой.

Хорошо размять уставшие ноги, хорошо протянуться на брезенте, развьючив коней, закурить и, заложив руки за голову, глядеть вверх, в голубое небо, слушая резвые струйки быстро бегущей речки.

Навсегда запоминаются такие минуты и, как нечто драгоценное, заветное, пронесет их душа через шумный ряд годов и забот. Забудутся подробности, сотрутся в памяти названия, имена, но в больших городах, среди всех достижений культуры и техники запомнятся говорливые струи горных рек, смолистые запахи кедров и сосен, таежные травы и звон ботал вьючных коней.

Мой второй спутник, молодой техник Казанцев, лежит задумчиво у костра. Он не охотник, мои переживания чужды ему, но и он, видимо, отдался очарованию таежных сказок тихого вечера среди дикой природы.

— Что, хорошо, Иван Сергеевич? — спрашиваю его, и, мягко улыбаясь, отвечает он:

— Хорошо, очень хорошо…

Незаметно спустилась темная бархатная ночь, скоро взошла луна, осветив мягким таинственным светом вершины деревьев, трещал костер, рассыпая последние искры, доносился мягкий звон ботал стреноженных коней да бульканье неугомонных речных струек. Уставший Джой спал мирным сном. Долго еще лежал я, вдыхая ароматы трав, пока сон не поборол и меня.

С рассветом начались обычные суетливые сборы в путь: седлали и вьючили коней, собирали кошмы и весь несложный походный инвентарь. Через час уже снова мерно шагал по тропе наш небольшой караван. Августовское утро было достаточно свежо, в небе ни облачка, воздух тих и спокоен. Версту за верстой отмеривали мы обычным таежным ходким шагом. Путь лежал по долине речки Андабы, где лет 50 тому назад были большие работы. Огромные отвалы гальки и торфов уже успели покрыться растительностью— осинками, березником и сплошным ковром земляники, крыжовника и смородины. Эти отвалы были везде по всей долине, свидетельствуя об огромной работе, проделанной много лет назад, о сотнях тысячах кубов перевороченной земли упорными усилиями человека в погоне за золотыми крупинками, скрытыми под наносами… И сейчас вот мы трое в этой тайге едем за тем же, чтобы найти новые нетронутые места, где когда-нибудь снова человеческий труд будет добывать крупицы желтого металла, наворачивая горы отвалов, изменяя рельеф, отводя течение речек, устраивая канавы, вырубая леса.

Я глянул вниз и залюбовался: сплошной земляничник устилал землю, спелых ягод было столько, что поляна казалась покрытой зеленым бархатным ковром с вытканными на нем алыми узорами. Жалко было смотреть, как под копытами коней раздавливаются красные сочные ягоды.

поляна земляники

Соблазнившись, сделали привал, тем более, что уже три часа ехали мы беспрерывно.
— Подходящее место, Федьша,— обратился я к Почепневу,— кругом ягода, березняки, вода близко: глухари должны быть…

— Да уж где же и быть, как не здесь… Пошарь с собакой Михайлыч, найдешь наверное…

Усталости как не бывало. Я свистнул Джоя и двинулся. Умный пес, увидя ружье, сразу понял, что предстоит охота, и быстро заискал широким «челноком». Растительность была негустая и позволяла далеко видеть собаку. А утренних ранних набродов было, очевидно, много: то и дело останавливался Джой, внимательно обследуя траву.

Мы переходили с отвала на отвал. Солнышко, поднявшееся высоко, стало пригревать как следует. Искать в это время нужно ближе к реке, так как выводки после утренней сытной кормежки любят в жару укрыться в прохладном и тенистом месте в кустах у ручья.

Мы свернули в сторону по небольшому ключику, впадающему в речку’и бегущему в неширокой долине. Поиск Джоя стал осторожнее… что-то учуял… Вот сделал круг, медленно разбирается в свежих дразнящих запахах. Еще несколько минут — и, вытянув «перо», осторожными шагами повел к группе кустов смородины шагах в 30 от ключа… Сердце начинает постукивать… Еще шаг, другой, и ирландец замер в стойке; чувствовалось в его окаменевшей неподвижности, как налит напряжением страсти каждый мускул, каждый нерв Джоя.

Не выдержав стойки, с характерным квохтаньем, с шумом вырывается копалуха. Только чуть тронулся с места вежливый пес и продолжает стоять. Через мгновение справа и слева от собаки залопотало, захлопало — и два крупных глухаренка поднялись над зарослями.

Отпустив немного, бью дуплетом. Вижу сквозь дым выстрелов, как шлепаются мертво битые птицы.

После выстрелов сейчас же загремели в кустах еще два… Лихорадочно тороплюсь выбросить стреляные гильзы и вложить новые… И недаром: пятый глухаренок, запоздавший почему-то, поднялся в самый момент, когда я щелкнул затвором бескурковки, и потянул на чистине. Торопясь, мажу по нем из правого ствола и уже шагах в шестидесяти догоняю левым. Джой приносит убитых: двух петушков, уже в
черном пере и копалушку. Сетка сразу дает чувствовать полупудовым грузом. Возвращаемся к стану. Как всегда, одобрительными возгласами встречает нас Федор:

— Ну, с полем, Михайлыч! Пей, давай, чай, отдыхай, да и дальше ехать нужно.
Так день за днем двигаемся мы по тайге, останавливаясь у речек, добывая рыбу, постреливая по пути глухарей и рябчиков, которых особенно хорошо умел подсвистывать Почепнев. Привольно дышалось в тайге, «гнуса» стало значительно меньше, и уже не так отравляли существование назойливые комары и оводы, как в жаркие июльские дни.

На третий день нашего путешествия произошла и памятная мне встреча c «хозяином тайги»— большим темно-бурым йедведем. Тропа вела нас на большую поляну, а с другой стороны навстречу нам шел он и остановился пораженный, как и мы, встречей. Нас разделяло не больше 40 шагов. Мой конь стал, как вкопанный, и только дрожал мелкой дрожью. Рука потянулась к двустволке, где в левом стволе всегда была пуля… Но зверь не стал ждать: рявкнув, он машистыми скачками бросился в сторону и скрылся; только треск сучьев отмечал бегство. Долго еще храпели и фыркали испуганные кони.

— Ишь, черная немочь, как удирает! — заругался Почепнев, успокаивая лошадей,— а не трогает зря человека, только его не трогай…

Слышь, Михайлыч, какой случай лонись был,— продолжал он, когда мы тронулись в путь,— вышли это шишковать алтаец с семьей — с женой да с двумя ребятами, и вот так же на тропе встретился с медведицей с двумя медвежатами. Ну, прямо вот носом к носу…

Ну известное дело, люди со страху ошалели, стоят ни живы, ни мертвы. А медвежонок один — болыненький уж был — подбежал к девчонке восьмилетней, да лапой, лапой ее задирать стал: играть видно захотел. Ну, девчонка в голос взревела… А матка-то, медведица, подошла, да как даст лапой детенышу по заднице: не озоруй, дескать не пужай зря людей… А потом в сторону с тропы свернула и детей увела… Так и не тронула никого.

И полились рассказы охотника про медвежьи обычаи…

— А вот еще видел я раз, как медведь играет,— продолжал Почепнев,— шел я как-то уж осенью по лесу, слышу — впереди шебаршит что-то да потрескивает. Ну, известное дело, осторожно стал вперед пробираться… И что ж ты думаешь?.. Вижу — медведь, не шибко большой, лежит на земле и передними лапами сгребает в кучу мусор: листья сухие, землю, сучки. Большую кучу нагреб… Что, думаю, дальше будет? А он, шайтан, лапу поднял правую, да как треснет изо всей силы по самой маковке кучи… Ну, известно, пыль, листья, сучки так и брызнули, а ему, лешему-то и любо: башку на бок наклонил, смотрит, словно ухмыляется А я с винтовкой был. Шагов в пятнадцати всего в башку ему пулю всадил, не шевельнулся…

И как-то неприятно кольнуло жестокое окончание рассказа охотника Так ясно представил я себе несложную, добродушную игру лесного свободного зверя, его веселую морду с узенькими глазками и предсмертный хрип его, пораженного в разгаре нехитрой забавы…

— А то еще любит зверь, когда расщепленную лесину найдет. Оттянет, сколько силы хватит щепу( и отпустит сразу: задребезжит она, а он слушает, ровно музыку, — любо ему…

В этих рассказах незаметно продвигались мы вперед.

На другой день к вечеру вышли к берегу реки Лебедя. Здесь мне предстояло пробыть не меньше двух недель, проверить работающую разведочную партию и организовать новую, поисковую. Здесь же мне пришлось встретиться с моим первым медведем в боевой обстановке охоты и притом на следующую же ночь по приезде на стан.

Через час мы были на стану, в палатке моего помощника, начальника разведочной партии.

Шли обычные разговоры о деле, о шурфах, о содержании золота, о результатах двухмесячной работы, намечали план на завтрашний день, и только когда далеко за полночь мы стали собираться на покой, Сергей обратился ко мне.

— Да, забыл тебе сказать: вчера медведь нашу корову задрал. Остались мы без молока, а помнишь сколько труда было затащить эту коровенку на разведку… И не ел ее, проклятый. Оттащил только в сторону да забросал немного сучьями. Место удобное, можно бы покараулить. Да и ночи подходящие, светлые…

Эта весть наполнила меня радостью, признаюсь, довольно эгоистической, так как потеря коровы для лагеря была ощутимым лишением.

Весь следующий день прошел в осмотре работ, в хлопотах по организации новой партии во главе с Казанцевым, но мне все-таки удалось осмотреть место, где лежала жертва медведя. Он задрал ее на поляне и оттащил тушу шагов на 50 к лесу.

Место, правда, было очень хорошее.

Вблизи туши стояла группа сосен, где я распорядился на нижних ветвях перебросить две доски для сиденья.

Корова была уже начата, видимо, в эту ночь, но вновь заложена валежником.

С закатом солнца я был уже на месте и с помощью Почепнева влез на дерево и засел на своем лабазе.

— Ну, Михайлыч, мотри, не сплошай, обязательно зверь должен прийти, если уж начал тушу,— напутствовал меня Федор.

Понемногу спускалась ночь, затихли голоса тайги. Неподвижно, не шевелясь, не куря, сидел я на своем посту. Плыли минуты за минутами, стало совсем темно.

И так ясно ловит насторожившийся слух все шорохи и шелесты… Глаз еще различает темную массу падали в 10 шагах.

— Хорошо, что луна скоро взойдет, виднее будет,— подумал я, а сам прислушиваюсь, не хрустнет ли где ветка под ногой приближающегося зверя. Но все тихо кругом, только шуршат под деревом перебегающие мыши, да бурундуки собирают орехи для зимних запасов.

Вот и луна показалась.

Хорошо стало кругом, какими-то таинственными кажутся стоящие вдали кедры, словно живые существа, протягивающие свои мохнатые руки-ветви. А ноги затекли от неудобного сиденья в одной неподвижной позе. Сколько времени прошло, наверное, часа три уж сижу… Захотелось курить, двигаться, и все сильнее становится уверенность, что зверь не придет в эту ночь.

И вдруг совсем неожиданно я увидел его. Он подошел неслышно и шагах в 150 от меня резко выделился темным силуэтом на опушке леса. Я вижу его поднятую кверху морду, чутко прислушивающуюся… Как медленно тянутся минуты. Рука сжимает шейку двустволки, заранее направленной в сторону лежащей коровы.
Удостоверившись, что все спокойно, медведь направился к корове. И здесь я увидел, как легко и неслышно ступает этот грузный зверь, которого мы привыкли считать неуклюжим. В родной, свободной обстановке движения зверя почти грациозны.

медведь в лесу

Еще несколько мягких неслышных шагов, и он у падали, ясно видна его лобастая голова. Решая стрелять в голову, расстояние близкое, бесшумно поднимаю ружье, тщательно выцеливаю, насколько позволяет неверный лунный свет,— и нажимаю гашетку. Вместе с громом выстрела, как-то особенно сильно прозвучавшим в ночной тишине, слышу короткий хриплый рев — и все стихло. Едва рассеялся дым, глаз различает уже темную тушу неподвижно лежащего зверя.

Осторожно слезаю с дерева и с ружьем наготове подхожу к лежащему зверю… Мертв… Скорее домой… С первыми лучами рассвета приехали мы с Почепневым и с рабочими на телеге. Крупный темно-бурый медведь лежал на боку, вытянув передние лапы.

Пуля Вицлебена угодила около уха и буквально разнесла череп. Очевидно, смерть зверя была мгновенной.

Дружными усилиями взваливаем тушу на телегу, причем немало пришлось повозиться е храпевшей и упирающейся лошадью, учуявшей запах зверя.

Пользуясь тем, что на стану были большие весы для приемки мяса, взвесили зверя целиком. Он вытянул 13,5 пуда, а снятая шкура оказалась семнадцать четвертей.

Сала вынули больше 2 пудов.

 

Д. Белоусов «Охота и охотничье хозяйство» №7, 1957.


Добавить комментарий

 

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.