Весна

10 июня , 2017

Весь март в лесу было так тихо, что слышалось за версту, как падают сосновые шишки. Изредка валил густой и сырой снег. Иногда бушевал ветер, и тогда леса синели и туманились морем. Но чаще всего в лесу стояла полная тишина. Казалось, жизнь навсегда исчезала из этих нежилых краев, так безмолвно спали под снегом речки и так пусто и зябко вечерело среди пустынных болот. И даже охотники перестали появляться у просек, перечертив серый снег следами лыж.

И вдруг началось. Солнце все реже и реже вставало с заморозками. Сырой ветер качал сосны, скрипели сучья, с глухим шумом садился снег, и в один неизвестный день закутало туманом леса и болота и полил мелкий и темный дождь. Лило три дня. Неприютно ударяло и скрипело в бору, влажный и широкий шум бежал по вершинам, запевая старую, старую песню лесов. В эти дни умер снег.

В эти дни впервые обнажались пригорки и пни, почернели дороги, а на речках выпотели неприглядные оконца воды. В потемках и сырости стояли леса.

Через неделю над лесной сторожкой, где капало с крыши, высоко-высоко в небе показались птицы. Рассвет подымался. Крики птиц доносились до земли. Казалось, серебряные трубы летели над солнцем. Все выше, выше звуки, вначале, густые и зычные, становились печальнее и заунывней, птицы забирались под самое солнце, описывая плавные круги. Потом они опустились на старое глухое болото. И все узнали, что весна уже здесь, и ручьи, и медуницы, и шорох трав—потому, что прилетали журавли.

журавли прилетели

В этот день на речке было так радостно и светло, что почки у берез не выдержали и лопнули, показав прохладные зеленые ушки. Ручьи лепетали по-детски и спешили к долине. Они были братьями и сестрами речки, поившей множество лугов и низин. Пушилась верба. Вода затопила кусты и прибрежные деревья. Речка, колыхая кусты, шумела и неслась, играя солнцем. Даже щука — жилица темных глубоких ям—ходила на мелких местах, показывая из затопленной травы пестрые плавники.

Вечером отовсюду затоковали тетерева. Загудели первые жуки, а когда село солнце и пахнуло туманом с болот, в лесу затрещали дрозды и прозрачно и грустно запела малиновка. Заря, как забытый костер, дотлевала в лесных сумерках. Голоса птиц все более и более замирали, наконец, смолкали, и в дрожи неживого воздуха перелилась первая звезда.

Чу! Вдали над лугами раздался щебечущий свист, еще, и хрипло и отрывисто трогая низкую кожаную струну, над частым осинником протянул вальдшнеп, мелькая на угасающей, уже мрачной заре. Еще один где-то над большим лесом.

В этот час слышали, как шевелится трава, пробиваясь сквозь серые прошлогодние листы. Мириады растений высовывали из-под земли робкие бледные стебли. Кое-где у обсушенных пней медуница вздувала свои синие и злые огоньки. И ночь напролет шли с юга певчие и водяные птицы.

Оии проносились иногда очень низко, слышно было их крылья рассекали воздух с быстротою пушечного снаряда. Гуси уходили без отдыха — они спешили на север. Утиные стаи стремглав падали на водяные зеркала. Их кряканье всполошило болота, но никто не слышал еще голоса журавлей. Потом в лесах совершенно стихло, и можно было услышать, прижавшись ухом к земле, лишь крохотных мышей и движение цветов и трав. Кто, кто мог назвать бы более чистую, трогающую сердце, тишину!
Журавли слали на сыром, не залитом еще лугу, вытянувшись в два ряда, заложив головы под крылья. С обеих сторон сон их караулили часовые. Только ЗВ’ОН воды нарушал великий покой болот. Птицы дремали, вытянув шеи,— самые старые, опытные, узнававшие сквозь чуткую дремоту любую опасность. Но никто не тревожил их отряд в эту теплую звездную ночь.

Ни ветерка, ни шороха не доносилось из сосновых боров, как черная стража застывших на многих холмах. Где-то закричала грустная лесная птица, но это было очень далеко… Только речка позванивала в чуткие водяные колокольчики. Казалось, земля напевала что-то, полное тишины и воспоминаний, подслушанное у музыкальных птиц. С каждым часом все теплее дышала земля — это воздух свежел к рассвету, каждая травинка отдавала свое дневное солнечное тепло. Журавли спали. Кончалась короткая весенняя ночь. И каждое сердце ожидало первой рассветной трубы.

Глухо и темно было в лесах. Еще далеко-далеко было до того часа, когда в городах возникает удивительное звучание фабричных гудков. Еще тьма, полная хвои и ярких звезд, висела в лесу, лишь на востоке обозначилось зеленоватое зарево… Но сразу, все вместе, подняли шеи и вытянулись огромные серые птицы, задрали к небу острые костяные носы, и на весь лес полетели какие-то огромные, неудержимые песни, как будто целый хор подняло над всей темной землей. Торжественно музыка облетала тишину лесов, болот и долин. И встал день солнца, и свет. И кончилась ночь.

Глухарь заворочался на мшистой сосне, обронил шишку и, загремев крыльями, полетел в бор на холме. Утка громко закрякала и всплеснулась на болоте. Уже бекас зажжужал над лесом, поднялся веретеном вверх и камнем метнулся вниз. И вальдшнеп быстро промелькнул в сумерках туманной долины.

Журавли затрубили еще раз. Весь лес пел несметными голосами птиц. Издалека с большой вересковой поляны шипели, хлопали крыльями и ворковали бархатно-синие, как головешки, подбитые снеговым пухом тетерева. Словно огромный пчельник гудел
и носился там. Над болотами кружились, заунывно крича, рябые кулики.

Солнце, солнце!

тетерев утром

Красным огнистым шаром вышло оно из лесов, и просиял этот час. Редко-редко кто из людей городов видел, что происходило тогда на лугу. Солнечный шар горел в высоте. На лугу, окруженном светлой водой, двенадцать птиц в светло-серых мундирах танцевали танец утра и весны. Они невозмутимо прохаживались на длинных черных ногах, выступали, покачивая длинноносыми головами в малиновых шапочках. Неожиданно они приседали, подпрыгивая кверху, подраспустив крылья, и начинали выплясывать,— никто, никогда не расскажет, что думали они в это время! Но вода отражала эти невероятные ужимки и солнце горланило, изливая раскаленный огненный свет… Птицы кружились. Хвосты их с пушистыми мягкими косищами колыхались за поворотами туловищ,— это напоминало надутых, важных дипломатов, в которых проснулся человек.

Может быть, это вовсе не было так смешно!

Речка передразнивала их вовсю. Там, в подвижных светлых зеркалах колыхались голубые тени,— в мире не было никого, кроме солнца и света, для этих птиц. И никто не смеялся вокруг. Солнце сияло над маленьким шаром земли, весь лес гудел от птичьего щебета, и резвились мухи, и оранжевые шмели вылетели в это утро к первым открывшимся цветам. А когда день стал во весь рост, журавли застыли, как вкопанные. Самый старый закричал резко и внушительно, и все двенадцать птиц побежали-побежали и с разбегу стали подниматься на воздух.

Много раз поднималось солнце…

Но только двое вернулись обратно. Все остальные — десять серых журавлей — полетели дальше, и везде они раньше всех трубили о приходе величайшего часа солнца — о конце ночи, о радости чистых утренних глаз, о приходе труда во имя веселого продолжения жизни.

И везде они танцевали и трубили свою песню красному солнцу.

«Охота и охотничье хозяйство» №7, 1957.


Добавить комментарий

 

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.