Встреча

16 сентября , 2017

Мы никого не ожидали встретить в этом глухом углу Мещоры. За две недели охоты у лесного озера мы видели только одного человека— лесника Соколова, который хитро заговаривал о том, о сем, разузнавая, что мы за люди, потом проверил наши охотничьи билеты и, убедившись, что все в порядке, подобрел и рассказал, по каким канавам днюют утки и где кормятся тетеревиные выводки, напоследок же настоятельно просил нас аккуратнее обращаться с огнем.Мы никого не ожидали встретить в этом глухом углу Мещоры. За две недели охоты у лесного озера мы видели только одного человека— лесника Соколова, который хитро заговаривал о том, о сем, разузнавая, что мы за люди, потом проверил наши охотничьи билеты и, убедившись, что все в порядке, подобрел и рассказал, по каким канавам днюют утки и где кормятся тетеревиные выводки, напоследок же настоятельно просил нас аккуратнее обращаться с огнем.

ночь в лесу
В этот день обнаружилось, что в наших лесах появился еще кто-то с ружьем. Каждый из нас, находясь в разных местах, в одно время слышал два последовательных гулких выстрела. Можно было ожидать, что пришелец не минует нашей стоянки.
«Кто-то с ружьем» появился вечером на заходе солнца, когда в природе стояла ничем не нарушаемая тишь и алая полоска зари ровно лежала на чистом зеркале озера.
— Здравствуйте,— сказал он мягким приглушенным голосом.
— Здравствуйте,— сказали мы.
Это был высокий сухощавый старик с непокрытой седой головой, с ружьем и туристским рюкзаком за плечами, в клетчатой рубашке, брюках-галифе и мягких поршнях. Мы улыбались, улыбался и незнакомец.
— Это вы стреляли на канаве? — спросил я.
— Да, и, к сожалению, малоуспешно.
— Вы дымным стреляете?
— Дымным,— ответил он, присаживаясь возле нас.
Вечер был спокойный, задумчивый и немного грустный. Чуствовалось, что уходят последние погожие летние деньки. На далеком торфоболоте тоненьким голоском пропищал паровоз-кукушка, унылый звук докатился до нас и замер. Дым от костра поднимался ровн’ым столбом и таял между вершинами сосен. Деловито заурчал котелок.
— Уха готова,— заметил мой приятель.
— Вы здесь давно обитаете? — улыбаясь спросил пришедший.
— Две недели уже. Скоро уезжаем — отпуск кончается.
— Каковы же ваши успехи?
— Десяток утишек, пара тетеревят и рыба. Чего больше?
— Конечно,— подтвердил старик.— Вы здесь все места узнали?
— Более или менее.
— Может быть, вы знаете, здесь, за озером, километрах в двух был кордон. Жил там один лестник, Соколов его фамилия… Есть там сейчас сторожка?— Сторожка есть в пяти километрах отсюда. Там тоже Соколов живет. Он к нам приходил.
— Неужели жив старик? — заволновался наш гость и его глаза заблестели.— Соколов Иван Акинфьевич? Он, он. Я ведь здесь в тридцатом году был, а потом в тридцать девятом. И это озерко очень хорошо помню, мы сюда с Соколовым после тока выходили покурить. Аккуратный мужик, никогда в лесу не закурит, всегда у воды — у озера или у канавы…
— Он и сейчас такой. Ты куришь, а он сидит и смотрит, как бы ты случайно незагашенный окурок не выбросил.
— Он, он. Ну, хорошо, что старик жив. Хоть что-то знакомое в Мещоре осталось…
— Отведайте нашей ухи,— предложил приятель.— У вас есть ложка?
— Есть,— улыбнулся старик и достал из рюкзака ложку и жестяную тарелку.
Темнело. На небе засверкали первые звезды. Озеро окутывалось туманом. Шумно всплескивала рыба. Где-то высоко над нами со свистом проносились невидимые утиные стаи.
— Вы только приехали? — спросили мы старика.
— Нет. Сначала я направился на Спас-Клепиковские озера. Посмотрел, как там охота…
— Хорошо?
— Как вам сказать… Там охота особая. Охотятся с подсадной и выбивают все начисто. Вы знаете, что там раньше делалось? Какие стаи летали! А теперь одна-две утки пролетят, три — уже стая. Одних куликов не бьют — тех невыгодно… Вы не бывали на этих озерах? Редкой красоты места, прекраснейшие угодья для водоплавающей дичи — и вот пусто. Почему? Вот вам цример. В день открытия сезона один охотник взял шестнадцать уток. Кажется, куда ему столько? Отнес на базар. Хорошо, если бы это от изобилия делалось, а то ведь последнее изводят! И после этого мы удивляемся, что мало дичи.
— Да, таких случаев много,— заметил мой приятель.
— К сожалению, очень много. Возьмите Сибирь— богатейший край. В Омске жил один охотник, прекрасный стрелок, стендовик. Раньше он каждую весну и осень выезжал на охоту за гусями и отстреливал до двухсот штук. Дичь продавал на базаре. На «гусиные» деньги купил себе «Победу». Анекдот? Нет, это факт. Другой случай. В Красноярске один охотник выехал на мотоцикле с коляской. За два дня из малокали-берки настрелял семьдесят тетеревов. Правда, этот парень не корыстный, на рынок добычу не понес, а роздал знакомым… Что это такое? В старину это называлось у охотников одним очень хорошим словом — «шкурятничество». А мало ли среди нас вольных или невольных шку-рятников? Иной горожанин дорвется до хорошего места и начинает палить. Хорошо еще, если стрелок паршивый… Помню на Рыбинском море у пристани Гридино лет пять назад были какие-то сумасшедшие утиные перелеты. По двадцать штук за зорю брали! Иные сгоряча успевали по сто зарядов выпустить. Плечи набивали прикладами. От утятины у всех животы болели. А большая часть добычи портилась и выбрасывалась. Какие бы в нашей стране не были неисчерпаемые запасы дичи, а им твже придет конец, если так будет продолжаться…
— У вас уха остыла,— заметил мой приятель.
Наш собеседник съел несколько ложек и,взглянув на нас, хитро прищурился.
— Думаете, заболтался старик? Помните, как у Некрасова: «Старый Мазай разболтался в сарае: «В нашем болотистом, низменном крае впятеро больше бы дичи велось…» Понимаете — впятеро! А она на моих глазах в Подмосковье почти впятеро сократилась…
— Вы давно охотитесь? — спросил я.
— Давно…— улыбнулся он.
Старик оказался человеком разговорчивым. Поели уху, попили чай. На землю спустилась ночь.

ночью в лесу

Просторный небосвод осыпался звездной россыпью. Холодный туман подползал со всех сторон. Отблески пламени скакали по стволам сосен. Костер потрескивал, освещая живое, подвижное лицо нашего собеседника. Голос старика глухо эхом отдавался в ночном бору.
— Разве охота только в добыче, а не в разумном наблюдении человека над природой? Дичь ведь — это живая частица природы, ее душа, ее поэзия. Можно ли представить, например, весеннее утро без тетеревиного бормотания? Помните, как у Державина: «Вдали тетеревов глухое бормотанье…» Ведь это картина России! Можно ли представить русскую осень без звуков ловецкого рога и собачьего лая? Помните, как у Пушкина: «И страждут озими от бешеной забавы и будит лай собак уснувшие дубравы». Лишите природу дичи и потускнеет все ее естественное очарование. Природа и охота неразрывны, так они и описаны нашими лучшими поэтами. Иные этого не понимают, особенно молодежь.
— Почему же,— засмеялись мы.
— Вы не принимайте на свой счет. Я вот о чем: взял иной молодец в руки ружье, пошел на охоту и вот палит по белкам, по птичкам, по всему, что подвернется. Чего их жалеть! На наш, мол, век хватит. А вот, оказывается, что и на наш век не хватит. Может быть такое отношение к природе происходит от того, что не все, называющиеся охотниками, знают, вернее, чувствуют, что такое охота. А ведь охота совсем другое, чем разудалая стрельба по живой мишени. Это слово вмещает в себя очень многое. Охота — это поэзия своего рода. Охота — творчество. Это своего рода искусство, если хотите.
— Ну, творчество, искусство… это, пожалуй, слишком сильные слова,— заметил я.
— Почему же? С чем вы можете сравнить охоту? Пожалуй ни с чем.Только с творчеством.В охоте проявляется свойственное людям творческое отношение к миру. Мы захвачены им, мы способны, забывая обо всем, скитаться по лесам и болотам в погоне за своей жар-птицей — счастьем. И оно достигается на охоте только в результате высокого и, я скажу, творческого напряжения. Здесь те же поиски, то же вдохновение. Не потому ли совмещение охоты с творчеством давало такие высокие результаты? Вспомните Пришвина! Как он прекрасно сказал: «Новый человек возвращает себе древнюю силу природы». Вдумайтесь, как мудро и просто сказано! Не затем ли и мы ездим на охоту, чтобы набираться новых сил и новых чувств? Это искусство, это высокое искусство, уверяю вас. И тем оно прекраснее, что доступно каждому, что каждому доступна эта поэзия радости жизни, и он сам может творить ее. Разве не так?
— Значит, каждый человек должен стать охотником?— улыбнулись мы.
— Вовсе нет. Охота, как хорошо сказал Сергей Тимофеевич Аксаков, дело склонности. Я говорю о чем? О том, что охота приобщает людей к красоте, будит в них естественную жажду творчества и тем помогает их работе. Если хотите, охота формирует из человека художника. Да, да, вне всякого сомнения, охота — творчество!
Костер догорал. Смолкали наши голоса. Неслышно подкрадывался сон. Старик улегся спать под открытым небом, мы залезли в палатку и быстро заснули.Когда мы проснулись, наш собеседник уже сидел на берегу озера, освещенный блеклыми лучами солнца, пробивавшегося сквозь матовую пелену облаков, и что-то записывал в блокнот.
— Доброе утро! — сказал я.
— Доброе утро,— отозвался он, продолжая писать.
— Что вы записываете? — по любопытствовал я.
— Путевой дневник,— усмехнулся он.— Наблюдения и впечатления. Вчера не успел… Полезное дело — эти записи. Вам рекомендую. Бывает, знаете, запишешь по свежим следам, а потом, лет десять-пятнадцать спустя попадут тебе в руки эти пожелтевшие листки и сразу все прошедшее вспомнишь…
Старик кончил свои записи и собрался уходить. Пить чай он вежливо отказался, сказав, что позавтракает у лесника. Он пожал нам руки и вскоре скрылся за деревьями.
— Мы так и не спросили, как его зовут! — вспомнил я.— Интересно, кто он?
— Наверное, писатель,— предположил приятель.— Может быть, Паустовский?
— Что ты! Паустовский не охотник.
Мы так и не узнали, кто это был.
Он ушел, славный человек, немного чудак, по-юношески влюбленный в свою охоту, а мне продолжал слышаться его мягкий, добрый голос, взволнованно повторяющий: «Охота — творчество!»

 

Г.Гун


Добавить комментарий

 

Лимит времени истёк. Пожалуйста, перезагрузите CAPTCHA.